Но о Tебе я хочу, о Tебе, которую знал я,
словно была Tы цветком, что неназванно рос,
вспомнить еще раз и им показать, чтобы стала
Tы прекрасной подругою всех незаглотанных слез.

В танце кружилась сперва, но внезапно замерло тело,
точно вылитой бронзою юность его была,
скорбно внемля чему-то. – Тогда, в этот миг оробелый,
музыка в сердце Tвое низошла.

Но приближалась болезнь. Уже омраченная тенью
кровь напирала и, чтоб отвести подозренья,
шумом весны заслонила внезапность потерь.

В сумерках снова и снова на ощупь играя с разлукой,
бренно блестела она. Пока после жуткого стука
не вошла в безутешно открытую дверь.

Нашу исконную дружбу, Богов неподкупно-великих,
разве должны мы отвергнуть их ради
выплавки стали, машин неотвязно-безликих,
или внезапно на карте искать их?

Властные эти друзья, умерших от нас уводящие,
в шуме колес сохраняют безмолвные дали.
Наши пиры и купальни, сборища наши шумящие
их оттеснили, давно уже мы обогнали

неторопливых посланников их. И теперь одиноко
толпами бродим по свету, друг другу чужие,
и не прекрасным меандром уже, а упрямой дорогой

путь свой вершим. И только котлы паровые
пламенем полны еще, и жгучую лаву пролили
в мир. Мы же, словно пловцы, теряем последние силы.

О, тогда лишь, когда полет
уже не собой поглощенный
стройно и уединенно
будет врастать в небосвод,

чтобы в профилях светлых,
словно любимец ветров,
плавно выделывать петли
и устремляться вновь, –

лишь когда полет аппарата
гордость подростков превысит
чистым своим Куда,

будет ему наградой
та приближенность высей,
где одинок он всегда.

Мы – проходящие.
Но временным
мы семеним
непреходящее.

Все торопливое
вмиг пролетает;
только пытливое
нас посвящает.

Что же, как воинов,
отроки, храбрость
мечет вас в мрак?

Все успокоено:
сумрак и ясность,
книга и злак.

Снова весна. И земля, как ребенок,
громко читает стихи допоздна;
много, о, много… За тягость продленок
нынче получит оценку она.

Строг был учитель. Игольчатый иней
стряхивал он с бороды на поля.
Что это значит, зеленый и синий, –
спросим теперь мы: ответит земля!

Вольная, резвая, сбылись все сроки.
Вот и награда за труд твой упорный:
дети играют и ладят с тобой.

Всё, что учила она, все уроки,
те, что впечатаны в корни и дёрны
толстых стволов, – стали песней сплошной!

Что же, Господь, примешь в дар от меня
ты, даровавший слуху закон? –
Память мою… Россия, весна,
вечереющий воздух – и конь…

Из деревни скакал этот конь сквозь тьму,
за собою привязь влача,
чтобы ночью белеть на лугах одному; 
кудри гривы его сгоряча

ударялись о шею всё вновь и вновь
озорному галопу в такт.
Родниками бурлила конская кровь.

Он чувствовал дали, и как!
Он пел и он слушал – сказаний твоих
замкнулся в нем круг.
Его образ: прими.

Пусть с быстротой облаков
мир наш преходит,
всё совершенное вновь
в корни уходит.

Только твоя первопеснь
длится над миром,
Бог, словно ставший весь
звучною лирой.

Боль нам не преодолеть,
непостижима любовь,
и дальнозоркая смерть

лик свой скрывает.
Только поющее вновь
всё причащает.

Слышишь, Господь? Гудит
новая эра.
Всюду уже гремит
новая вера.

Бешеный темп скоростей
глушит нам уши,
мало машине ушей,
губит и души.

Эта машина:
видишь, она, что ни час,
ждет дифирамбов от нас.

Словно не ей наша власть,
всю потерявшая страсть,
отдана ныне.

Где-то внизу, в глубине,
корень подспудный,
словно источник всех дней,
тайный их спутник.

Шлемы и рог, и речей
старческих будни,
братская ярость мужей,
жены, как лютни…

В натиске ветви сплелись,
гнутся и рвутся…
Эта! Тянись… о, тянись…

Рвутся и вместе и врозь.
Ей лишь одной удалось
в лиру согнуться.

Ты, мой друг, одинок, отчего…
Мы же словами и знаками множим
наши владения в мире, быть может,
в самой рискованной части его.

Кто на запах укажет перстом?
Ты же чуешь те силы кромешные,
что грозят нам… Ты знаешь умерших,
и тебе страх полудня знаком.

Цельность распалась и терпим мы части.
Помощи нет. Твое сердце, что почва,
но пощади… Я расту пуще трав.

Только его я направлю с участьем,
перст Божества моего, дабы молча
вымолвить: Вот он, косматый Исав.