Стойте же… Вот он… Близок исход.
…Если бы музыки, ритма, песни –:
девушки, теплые, тихие – вместе
вам бы сплясать отведанный плод!

Вкус апельсина станцуйте. Вы знали,
сладость свою он не выдержал сам
и захлебнулся. Вы им обладали.
Лакомо он повернулся к вам.

Вкус апельсина станцуйте. Жарким
льется из вас он ландшафтом, и ярким
воздухом край ваш родной озарен,

блестками запахов. Если б сродниться
с кожицей чистой, готовой открыться,
с соком, который счастливой сужден!

Мы слышим шум цветов и листьев плеск.
Им ведом лишь язык немого года.
Из тьмы сплошной растет округлость плода
и, может быть, несет ревнивый блеск

умерших на своем румянце броском.
Что знаем мы об их участье в том?
Ведь с давних пор помечен каждый ком
сырой земли их вольным костным мозгом.

Спроси лишь: волен ли тот плод?..
И этот труд, содеянный рабами,
найдет ли среди нас своих господ?

А может, господа они, что сами
у корней спят, в избытке нам даруя
гибрид из сил немых и поцелуев.

Спелость груши, яблока, банана,
ягоды… О, что за разговор
смерть и жизнь ведут во рту… И странно
на лице ребенка этот спор

слушать мне. Как вкусен он и сладок,
безымянный. И под нёбом рта
вместо слов теперь струятся клады,
сбросив плоть и смерть во рту найдя.

Кто дерзнул бы яблоком назвать
эту сладость, плотную вначале,
и потом пролившуюся в дали

вкуса? Кто бы смог её унять,
смесь земли и солнца, как? откуда? –
Опыт, чувство, радость, – чудо! чудо!

Славен дух, что нас связал во всем;
ибо мы в фигурах только живы.
И часы идут неторопливо
рядом с настоящим нашим днем.

Хоть неведом путь наш сокровенный,
первородством полон каждый жест.
И антенны чувствуют антенны,
и сквозит из далей весть…

Чистота. О звучность напряженья!
Разве не настойчивость служенья
от помех тебя всегда хранит?

Но и пахарь, все его заботы
на полях, где летом будут всходы,
недостаточны. Земля дарит.

Видишь небо. Разве там не “Всадник”?
Звездный образ, названный конем
гордо, в честь земли. И беспощадный,
тот, второй, что гонит и несом.

Жилистость и гнет, узда и травля,
миг еще – и всё укрощено.
Путь и поворот. Но шпоры правят.
Снова даль. И двое суть одно.

Но одно ли? Может, им неведом
долгий смысл совместного пути?
Луг и стол разъяты в час обеда.

Значит, и туда обман проник.
Пусть. Но нам достаточно найти
цельность той фигуры. Хоть на миг.

Вам, полонившим меня навсегда,
шлю я привет, вековые гробницы,
где быстротечною песнью струится
римских анналов живая вода.

Или тем, что открыты, как утренний взор
пастуха, и веселый и зоркий,
– где в молчанье кадил за узором узор
мотыльки вышивают в восторге;

всем вновь открытым устам мой привет,
сбросившим иго сомненья
и узнавшим, что значит молчать.

Знаем ли мы, о друзья, или нет?
Так образуется миг промедленья
и застилает лицо как печать.

Тот лишь, кто лиру поднял
и среди теней,
требовать вправе похвал
для вечности всей.

Тот лишь, кто с мертвыми мак
ел, горьковатый,
ведает истинный знак
каждой утраты.

Пусть отраженный водой
лик быстротечен:
в образ войди.

Только в отчизне двойной
голос наш вечен
и невредим.

Перевод К. Свасьяна

Только в царстве славы, там, где скалы,
как часовни белые, молчат,
неумолчной жалобе пристало,
этой нимфе слезного ключа,

прочищать осадок боли нашей.
Видишь, боль у плеч её светла,
словно бы она сестрою младшей
среди всех сестер в душе была.

Радость знает, и тоска винится,
только жалоба должна еще учиться
и считать обиды по ночам.

Но внезапно, с первыми лучами,
голос наш девичьими руками
как звезду протянет небесам.

Перевод К. Свасьяна

Славить, и только! Он вышел, чтоб славить,
словно руда из молчанья камней.
Сердце его преходящее давит
сладкие лозы в бродящем вине.

Голос, он льется, всегда благодатный,
если прохватит его Божество.
И наливается как виноградник,
мир под полуденным небом его.

Вовсе не в склепах звучат его песни,
лживо хваля королевскую плесень
или неверные тени Богов.

Он — из немногих посланников здешних —
кличет еще у порога умерших
с полными чашами славных плодов.

Перевод К. Свасьяна

Здешний ли житель он? Нет, на распутье
царства двойного процвел его лик.
Гибкость предельную ивовых прутьев
тот лишь найдет, кто их корни постиг.

Спать уходя, со стола убирайте
хлеб с молоком; это мертвых влечет —
вам они в тягость, но он, заклинатель,
пусть подмешает их кроткий приход

в зримое здесь; за волшебным обманом
этих чарующих рут и дымянок
он проницает прозрачность глубин,

непреходящего образ. И где бы
ни был тот образ, в жилище иль в склепе,
славит он перстень, браслет и кувшин.

Перевод К. Свасьяна