Страсть разжигая, разжигая в сердце под
Сутаной черною, довольный, бледно-серый,
До ужаса сладкоречивый, он бредет,
Из рта беззубого пуская слюни веры.

Но вот однажды возникает некто Злой,
И за ухо его схватив, — «Помилуй Боже!» —
Срывает яростно недрогнувшей рукой
Сутану черную с его вспотевшей кожи.

Возмездие! Он весь дрожит от резких слов,
И четки длинные отпущенных грехов
Гремят в его душе. Тартюф смертельно бледен.

Он исповедуется, он почти безвреден…
Не слышит тот, другой: взял брыжи и ушел.
— Ба! С головы до пят святой Тартюф наш гол!

Как лилия, когда гремит гроза,
Горит глава его в чаду кадильниц
И в синей тьме тетрадей и чернильниц;
Две черные дыры в строке — глаза.

Отчаянье, как пар, клубясь вокруг,
Котлы геенны предвещает. Руки
Раскинуты как будто в смертной муке,
А небо непроглядно, как клобук.

Он что-то шепчет. Крик куда слышней.
С бичом восстал колосс, хлеща по спинам
Чистилищным огнем. По морю спин.

Кровь как вино. Он подлый раб страстей,
Прикинувшийся гордым господином, —
Паук, сучащий ножками доктрин.

Ты так бледна, мой друг, что всякий говорит:
Ты уподобилась сентябрьских дней прохладе,
Ты сеешь тишину и робость в каждом взгляде,
Враг бережет тебя и ненависть щадит.

Когда же кашель твой до слуха долетит,
Ты, нежная, спешишь к кладбищенской ограде, —
Люблю сильней, чем смерть в кумирах и плеяде,
Царица ярая, любви холодной щит.

Быть может, до моей, до роковой поры
Ты, утомленная, под складками чадры
Укроешь скромных черт святое благородство, —

Молю тебя мой друг, смягчи мое сиротство
Соседством сладостным: пусть свежие бугры —
Твой и поэтов холм — хранят любви господство.

Перевод О. Мандельштама

Любовь — огонь, пылающий без дыма,
Кровавая, хотя без крови, рана,
Слепая вера в истинность обмана,
Недуг незримый, но губящий зримо;

Любовь — глухая ненависть к любимой
И гнев на то, что есть, но нежеланно,
И жажда, всем владея невозбранно,
Всего себя отдать невозвратимо;

И добровольный плен, и служба той,
Кто губит нас, и все-таки любима,
И все-таки в душе царит одна.

Так можно ль сердцу дать единый строй,
Когда любовь сама неотвратимо
Вся из противоречий сплетена!

О поцелуй, который дан устам —
Плодам румяным найденного Рая,
Ты льешь на сердце сладостный бальзам,
Немые губы счастью научая.

О поцелуй, ты, души обручая,
Природы волшебством дарован нам,
И чтобы гимн пропеть таким дарам,
Как был бы рад не покладать пера я!

Но скромница меня лишает права:
Ей высшая нужна, иная слава…
Душа в огне! Я не могу молчать!
Хочу, утратив разум, быть счастливым:
Меня способна сделать молчаливым
Лишь поцелуя твоего печать.

Зачем ты вновь меня томишь, воспоминанье?
Осенний день хранил печальное молчанье,
И ворон несся вдаль, и бледное сиянье
Ложилось на леса в их желтом одеянье.

Мы с нею шли вдвоем. Пленили нас мечты.
И были волоса у милой развиты, —
И звонким голосом небесной чистоты
Она спросила вдруг: «Когда был счастлив ты?»

На голос сладостный и взор ее тревожный
Я молча отвечал улыбкой осторожной,
И руку белую смиренно целовал.

— О первые цветы, как вы благоухали!
О голос ангельский, как нежно ты звучал,
Когда уста ее признанье лепетали!

Подруги юности и молодых желаний!
Лазурь лучистых глаз и золото волос!
Объятий аромат, благоуханье кос
И дерзость робкая пылающих лобзаний!

Но где же эти дни беспечных ликований,
Дни искренней любви? Увы, осенних гроз
Они не вынесли, — и вот царит мороз
Тоски, усталости и нет очарований.

Теперь я одинок, угрюм и одинок.
Так старец без надежд свой доживает срок,
Сестрой покинутый, так сирота тоскует.

О женщина, с душой и льстивой и простой,
Кого не удивишь ничем и кто порой,
Как мать, с улыбкою вас тихо в лоб целует!

Вы, павшие в боях в год девяносто третий
И в предыдущий год! В своих сабо вы шли
Туда, где поцелуй свободы вас отметил,
ли цепи разбивать, что мир наш оплели.

В страданьях и в беде велики и суровы,
Вы под лохмотьями несли любовь в сердцах;
Как зерна, бросила вас в землю смерть, чтоб снова
Их к жизни возродить на старых бороздах.

В крови отмывшие запятнанное знамя,
Святые с мрачными и нежными глазами,
Флерюса мертвецы и мертвецы Вальми!

Республике и вам мы сон не потревожим.
Под игом королей мы все живем, как можем…
Сравнится ль Кассаньяк с подобными людьми?

Меня сочли погибшим, наблюдая,
Как тягостно владеет горе мною,
Как меж людей бреду я стороною
И как чужда мне суета людская.

Я погибал. Но, мир пройдя до края,
Не изменил возвышенному строю
Среди сердец, что обросли корою,
Страданий очистительных не зная.

Иной во имя золота и славы
Обрыщет землю, возмутит державы,
Зажмет весь мир в железное кольцо.

А я иду любви тропой неторной.
В моей душе — кумир нерукотворный —
Изваяно прекрасное лицо.

Мудрость мужей и красота девичья,
И рыцарей блестящих кавалькада,
Признания любви и песня птичья,
И в море уходящая армада,

И безмятежное зари величье,
И тихий белый вечер снегопада,
Реки и луговых цветов обличье,
Златые и лазурные наряды:

Красу их не сравнить с моею донной,
С ее душою, нежной и прелестной.
Низко пред ней любое благородство.

А ум ее — высокий и бездонный,
Столь выше всех он, словно свод небесный.
К природному добро стремится сходству.