Что же вы, судьи, кичитесь отсутствием пыток,
тем, что горло гароттой не сжато до выката глаз!
Сердце ничье не ликует –, где вас неприкрыто
мягкость кривит, словно некий поволенный спазм.

То, что дано ей в веках, снова дарит обратно
плаха, как дети игрушку былых именин.
В чистое, горнее сердце, открытое тысячекратно,
он низошел бы иначе с вершин,

подлинной мягкости Бог. Державный и скорый,
распространился бы он, благодатно светя.
Больше, чем ветер для судна надежного в море.

Не меньше, чем тайна, с которой сдружилось молчанье.
дабы выигрывать внутренне нас, как дитя,
в бесконечной игре из попарных простых сочетаний.

Перевод: Карен Свасьян

Немногие, вы, детства далекого други
в стольких забытых садах городских:
как мы себя узнавали после столь долгой разлуки
и, точно агнец с картинок живых,

молча о всем говорили. И всё же
та наша радость была ничьей.
Вспыхнув на миг, она тотчас же тлела в прохожих,
в робости дней, в одиночестве долгих ночей.

Что же было тогда в этом мире реальным?
Тот ли возница с кнутом, что, сшибая нас, грубо бранился,
лживая прочность домов, наш ли заглотанный плач?

Ничего. Только мячи. Их полет напряженно овальный.
Даже не дети… И лишь иногда становился,
ах, преходящий один, под упадающий мяч.

(Памяти Эгона фон Рильке)

Перевод: Карен Свасьян

Вам, о цветы, так сродни вас сорвавшие руки
(девушек руки, цветущих всегда), –
часто в саду на столе вы, томясь от разлуки,
ждете смиренно, когда же вода

выведет наново вас из сухой поволоки
смерти уже настающей, – и вот
подняты вы, и в блаженном живительном токе
пальцев вам новая радость цветет,

бо́льшая, чем вы мечтали, её ожидая,–
нынче кувшин оживить вас готов,
и охлаждаетесь вы, из себя истончая

пальцев девичьих тепло, как признанье гнетущее
в том, что они вас сорвали, и вновь
к девушкам это тепло переходит, цветущее.

Перевод: Карен Свасьян

Роза, престольная, в древности ты была чашей
с обыкновенной простой каймой.
Нынче же взоры не могут насытиться наши,
неистощимая вещь, тобой.

Словно бы ты нарядилась в несчетные платья,
платья на плоти, которая вся
блеск и сиянье. Но древним горит неприятьем
всякой одежды твоя краса.

Веками нам запах твой был
зовом к своим именам сладчайшим;
нынче славой он воздух залил.

Но отгадать имена мы не в силах и снова
мы отдаем ему вздохом легчайшим
память о прошлых мгновеньях, исполненных зова.

Перевод: Карен Свасьян

Мускул цвета, мускул анемона,
луговой встречающий рассвет,
дабы поглотить своим бездоньем
чистый и многоголосый свет;

мускул бесконечного приятья,
напряженный в звездочке земной,
часто так открытый для объятий
полноты воздушной, что немой

вздрог заката еле раздается
в лепестках, покрытых чистой брызнью:
сколько сил в тебя, открытый, льется!

Мы, насильники, мы только тратим.
Но когда, в какой из наших жизней
мы, вконец, открыты для приятья?

Перевод: Карен Свасьян

О, вот он, зверь, не сказка и не быль.
Им был неведом он, хоть всякий раз
его осанку, блеск волшебных сил
они любили, вплоть до светлых глаз.

Пусть не был он, но, чистый зверь, он стал.
Любовь их отвела ему пространство.
И в том пространстве, вогнутом и ясном,
легко и ненавязчиво поднял

он голову. И зернами не мог
никто кормить его. Всегда он жил
возможностью и, благодарный ей,

сумел изжить свой рог. Единый рог.
Белея, к деве подошел и был
он в зеркале серебряном и в ней.

Перевод: Карен Свасьян

Вы, зеркала, где же суть ваша скрыта,
неуловимая, точно сон.
Вы, что сквозными просветами сита
заполонили проемы времен.

Вы – расточители пышных убранств,
в сумерках, дальние, словно дорога…
Люстра проходит ветвящимся рогом
в непроходимость ваших пространств.

Живопись полнит вас иногда
и на мгновение лишь остается,
дабы исчезнуть затем, но куда…

Только красавицу, словно сюрприз,
вы сохраните, пока не прольется
в щеки её растворенный Нарцисс.

Перевод: Карен Свасьян

Как этот лист у художника властно
штрих неизбежный отнять норовит,
так и улыбку девичью часто
зеркало мигом крадет и хранит

в неповторимых пробах рассвета,
или в услужливом блеске свечей.
И на лицо настоящее, это,
падает позже лишь отблик, ничей.

Что же глазам открывалось когда-то
в этом камине, уже догорающем:
отблики жизни, минувшей совсем.

Ах, но земные кто знает утраты?
Тот лишь, кто всё-таки голосом славящим
сердце воспел бы, единое всем.

Перевод: Карен Свасьян

Незримый стих, ты – вот, ты снова здесь!
Дышу и вдоволь наполняюсь
твоим пространством. Ты – противовес,
в котором я ритмически свершаюсь.

Единственной волны набег,
чье море – мое постоянство;
ты бережливей всех морей и рек, –
прибыль пространства.

Сколь многие из тех моих глубин
пространством стали здесь. Но ветры множатся
и мне они – как сын.

Ты, воздух, полный мной, не оттого ли ты притих,
что опознал меня? Ты, ставший гладкой кожицей,
округлостью и кроной слов моих.

Ты, о Божественный, ты, чья бессмертная песня
не умолкала в толпе разъяренных менад,
ты, заглушивший их крики порядком чудесным
и в разрушение внесший зиждительный лад.

Лиры твоей и чела твоего не разбила
вся эта ярость. Хоть, острые камни найдя
метили в сердце, но песня твоя усмирила
даже те камни, что замерли, слух обретя.

Был, наконец, ты той местью глухой умерщвлен,
всё же звучанье осталось в деревьях и скалах,
в птицах и львах. Ты и ныне поешь там еще.

О, утраченный Бог! След твой мы слышим всегда!
Лишь потому, что тебя вражда растерзала,
в слух превратились мы все и в природы уста.