О поцелуй, который дан устам —
Плодам румяным найденного Рая,
Ты льешь на сердце сладостный бальзам,
Немые губы счастью научая.

О поцелуй, ты, души обручая,
Природы волшебством дарован нам,
И чтобы гимн пропеть таким дарам,
Как был бы рад не покладать пера я!

Но скромница меня лишает права:
Ей высшая нужна, иная слава…
Душа в огне! Я не могу молчать!
Хочу, утратив разум, быть счастливым:
Меня способна сделать молчаливым
Лишь поцелуя твоего печать.

Мир! Отгони раздор от наших нив,
Не дай войне опять в наш дом вселиться!
Тройное королевство осенив,
Верни улыбку на живые лица.

Я рад тебе! Я рад соединиться
С товарищами — с теми, кто вдали.
Не порть нам радость! Дай надежде сбыться
И нимфе гор сочувственно внемли.

Как нам — покой, Европе ниспошли
Свободу! Пусть увидят короли,
Что стали прошлым цепи тирании,

Что Вольностью ты стал для всей земли,
И есть Закон — и он согнет их выи.
Так, ужас прекратив, ты счастье дашь впервые.

О Байрон! Песней сладостной печали
Ты к нежности склоняешь все вокруг,
Как будто с арфы, потрясенной вдруг
Сочувствием, рыданья в прах упали,

И чтоб они не смолкли, не пропали,
Ты осторожно поднял каждый звук,
Дал волшебство словам душевных мук,
Явил нам скорбь в сияющем хорале.

Так темной туче отсвет золотой
Дарит луна, идя тропой дозорной,
Так жемчугом блестит убор простой,

Так жилками мерцает мрамор черный.
Пой, лебедь гордый, песнь разлуки пой,
Дай нам упиться грустью благотворной.

В лазурь голубка белая взлетела,
Звенит восторг в серебряных крылах,
Так с крыльев отряхнула дольний прах
Твоя душа, покинувшая тело.

Она достигла светлого предела,
Где, позабыв навеки скорбь и страх,
Избранники в сияющих венцах
Предались горней радости всецело.

Теперь и ты в блаженный снидешь мир
И, всемогущего почтив хвалою,
Быть может, рассечешь крылом эфир,

Гонец небесный, с вестию благою.
Ничто не омрачит ваш вечный пир.
Зачем же неразлучны мы с тоскою?

С печалью смутной думал я не раз
О Бонапарте. Знал ли миг счастливый
Сей человек? Что он из детства спас:
Какие сны, надежды и порывы?

Не в битвах, где начальствует приказ,
Рождается правитель справедливый —
Умом и волей твердый, как алмаз,
Душой своей, как мать, чадолюбивый.

Нет, мудрость повседневностью жива:
Чем будничней, тем необыкновенней;
Прогулки, книги, праздность — вот ступени

Неоспоримой Мощи. Такова
Власть подлинная, чуждая борений
Мирских; и таковы ее права.

Каких торжеств свидетелем я стал:
Отныне Бонапарт приемлет званье
Пожизненного консула. Признанье —
Кумиру, и почет, и пьедестал!

Бог весть, об этом ли француз мечтал? —
В Кале особенного ликованья
Я не приметил — или упованья:
Всяк о своем хлопочет. Я видал

Иные празднества в иное время:
Какой восторг тогда в сердцах царил,
Какой нелепый, юношеский пыл!

Блажен, кто, не надеясь на владык,
Сам осознал свое земное бремя
И жребий человеческий постиг.

И часовым для Запада была,
И мусульман надменных подчинила.
Венеция! Ни ложь врага, ни сила
Ее дела унизить не могла.

Она Свободы первенцем была,
Рожденью своему не изменила,
Весь мир девичьей красотой пленила
И с морем вечным под венец пошла.

Но час настал роскошного заката —
Ни прежней славы, ни былых вождей!
И что ж осталось? Горечь и расплата.

Мы — люди! Пожалеем вместе с ней,
Что все ушло, блиставшее когда-то,
Что стер наш век и тень великих дней.

Несчастнейший из всех людей, Туссен!
Внимаешь ли напевам плугаря,
Уносишься ли мыслью за моря, —
Во мгле, среди глухих тюремных стен, —

Будь тверд, о Вождь, и превозможешь плен!
Поверженный — сражался ты не зря.
Чело твое — как ясная заря,
И знаю: гордый дух твой не согбен.

Все — даже ветра шелестящий лет —
Нашептывает о тебе. Живи!
Сама земля и сам небесный свод —

Великие союзники твои.
Отчаяния горечь, жар любви
И ум — вот непоборный твой оплот.

Скажи, мой друг, как путь найти прямей,
Когда притворство — общая зараза
И делают нам жизнь — лишь для показа —
Портной, сапожник, повар и лакей?

Скользи, сверкай, как в ясный день ручей,
Не то пропал! В цене — богач, пролаза.
Величье — не сюжет и для рассказа,
Оно не тронет нынешних людей.

Стяжательство, грабеж и мотовство —
Кумиры наши, то, что нынче в силе.
Высокий образ мыслей мы забыли.

Ни чистоты, ни правды — все мертво!
Где старый наш святой очаг семейный,
Где прежней веры дух благоговейный?

Нам нужен, Мильтон, — ты! Отчизна ждет.
Трясина дней, стоячее болото
Священника, солдата, рифмоплета,
Пустопорожних мнений и хлопот —

Таков, порвавший с прошлым, этот год,
Поправший нашу праведность. Забота
Лишь о себе к нам ломится в ворота.
Вернись! верни свободу и почет,

Былую доблесть и благую силу.
Ты был звездой, сиявшей с высоты.
Реченья, величавы и просты,

На берег Альбиона набегали,
Как волны, — но послушные кормилу.
Ты понимал и низкие печали.