Ты видишь, я несу тебе, любимый,
Забвение страдания и зла,
Смягчаю раны боль неисцелимой,
Как собственную боль я уняла.

Цветком зовусь, а взор неутолимый
Зеленоватых глаз моих дала
Художнику, чьи краски – свет и мгла –
Раскрасить ветер, пó миру гонимый.

Дарю тебе владения мои:
Жар солнца, звёздный шлейф, летящий мимо,
Трепещущие на волне буи…

Со мной дарю мир света и тепла.
Я – сказка, я – тоска твоя, любимый,
Принцесса из мечты: «Жила, была…»

Перевод И. Фещенко-Скворцовой

Людским непониманием распята,
Брожу, потерянная, без пути.
Сестра, Мечта, скажи, куда идти?
За что мне эта страшная расплата?

На боль судьба куда как таровата,
Последней боли, видно, не снести…
Душа скорбящая, ты не в чести —
Немилость рока смертию чревата.

Я – тающий туман, я – тень сквозная,
Мой облик тёмен среди бела дня,
Я плачу, отчего — сама не зная…

А может, я — лишь сон, кому-то милый?
И кто-то в мир пришёл искать меня,
Но так и не увидит до могилы…

Перевод И. Фещенко-Скворцовой

Один, болезнь, чужбина, ностальгия…
Ты в тридцать два ушёл в страну теней.
Осталась книга, словно литургия….
Нет книги в Португалии грустней.

Боялся ты, что боль ушедших дней
Поранит души скорбные, нагие…
О, библия тоски, как сладко в ней
Читать молитвы, сердцу дорогие!

Моя печаль сродни твоей печали…
Ты видел сны, что к смерти приучали,
И этим снам во мне теперь расти.

Моя любовь к тебе под стать хворобе…
Как сыну — мать, даю тебе во гробе
Свой поцелуй — последнее прости.

Перевод И. Фещенко-Скворцовой

Закат на родине… Мираж не тает,
Лилейна свежесть, облаков штрихи,
Закат пречистый, отпусти грехи!
Твой вечер Анту*, твой, земля златая…

Закаты нежно в памяти листаю:
Часы благословенные тихи,
И дым, и пепел, и стихи, стихи….
Часы тоски, в которых я – святая.

Сгустились фиолетовые тени,
К фиалкам глаз прильнули в томной лени,
И крылья век смежились на лету.

А рот хранит немые поцелуи,
И бархат рук, лелея и милýя,
По воздуху рисует сон – мечту.

Перевод И. Фещенко-Скворцовой

Посвящается Américo Durão.

Судьба моя – отверженность надлома,
Ночь мёртвая, неистовая ночь,
Я — ветра стон у стен твоих, у дома,
Я – ветра плач, и мне уже невмочь.

Кто я теперь, отчаяния дочь,
Поглощена влюблённостью, влекома
Пить голос твой… Ну, как уйти мне прочь?

Твой голос пить – вкушать вино причастья.
Или в стихах, деля с тобою счастье,
Тонуть душой, восторга не тая…

Ты слышишь звук неясный там, на тропке?
Мои шаги… Они впервые робки.
Нет! Тише, друг! Открой же! Это я…

Перевод И. Фещенко-Скворцовой

И высочайший гений не прибавит
Единой мысли к тем, что мрамор сам
Таит в избытке, — и лишь это нам
Рука, послушная рассудку, явит.

Жду ль радости, тревога ль сердце давит,
Мудрейшая, благая донна, — вам
Обязан всем я, и тяжел мне срам,
Что вас мой дар не так, как должно, славит.

Не власть Любви, не ваша красота,
Иль холодность, иль гнев, иль гнет презрений
В злосчастии моем несут вину, —

Затем, что смерть с пощадою слита
У вас на сердце, — но мой жалкий гений
Извлечь, любя, способен смерть одну.

Когда на склоне лет и в час вечерний, чарам
стихов моих дивясь и грезя у огня,
вы скажете, лицо над пряжею склоня:
весна моя была прославлена Ронсаром,—

при имени моем, служанка в доме старом,
уже дремотою работу заменя,—
очнется, услыхав, что знали вы меня,
вы,— озаренная моим бессмертным даром.

Я буду под землей, и, призрак без костей,
покой я обрету средь миртовых теней.
Вы будете, в тиши, склоненная, седая,

жалеть мою любовь и гордый холод свой.
Не ждите — от миртовых дней, цените день живой,
спешите розы взять у жизненного мая.
Перевод В. Набокова

Из ржавой ванны, как из гроба жестяного,
Неторопливо появляется сперва
Вся напомаженная густо и ни слова
Не говорящая дурная голова.

И шея жирная за нею вслед, лопатки
Торчащие, затем короткая спина,
Ввысь устремившаяся бедер крутизна
И сало, чьи пласты образовали складки.

Чуть красноват хребет. Ужасную печать
На всем увидишь ты; начнешь и замечать
То, что под лупою лишь видеть можно ясно:

«Венера» выколото тушью на крестце…
Все тело движется, являя круп в конце,
Где язва ануса чудовищно прекрасна.

Страсть разжигая, разжигая в сердце под
Сутаной черною, довольный, бледно-серый,
До ужаса сладкоречивый, он бредет,
Из рта беззубого пуская слюни веры.

Но вот однажды возникает некто Злой,
И за ухо его схватив, — «Помилуй Боже!» —
Срывает яростно недрогнувшей рукой
Сутану черную с его вспотевшей кожи.

Возмездие! Он весь дрожит от резких слов,
И четки длинные отпущенных грехов
Гремят в его душе. Тартюф смертельно бледен.

Он исповедуется, он почти безвреден…
Не слышит тот, другой: взял брыжи и ушел.
— Ба! С головы до пят святой Тартюф наш гол!