Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXIX

Тихий друг пространств, взгляни, как полнит
даль сквозную каждый выдох твой.
На стропилах темной колокольни
изойди в звучанье. Этот бой

боль твою ствердевшую растопит
в преосуществлении сплошном.
В чем, скажи, страдальческий твой опыт?
Если горько пить, стань сам вином.

Будь на перекрестке в эту ночь
чувств своих, и в миг их странной встречи
чувством новым вспыхнет эта смесь.

И, горя земное превозмочь,
ты шепни земле: Я быстротечен.
И теченью вымолви: Я есмь.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXVIII

И здесь, и там. Почти дитя. Исполни
фигуру танца. Видишь, как она
созвездье чистое тех танцев полнит,
где нами, бренными, превзойдена

природа. Ведь её привел в движенье
Орфея голос. И в тебе цвело
пронзительное это напряженье,
и ты слегка дивилась, если шло

очнувшееся дерево с тобою
на зов. Ты всё еще держала нить
к неслыханному центру, где разлука

сгибалась в лиру. Поступью сплошною
ты шла туда, надеясь обратить
к святому празднеству лицо и поступь друга.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXVII

Время, но где же оно, разрушительно-властное?
Когда, на какой неподвижной горе им сметается бург?
Это сердце, Богам бесконечно причастное,
когда сокрушает его демиург?

Неужели же мы так ужасно и хрупки и ломки,
как пытается нас показать судьба?
Детство, кладезь надежд, не хранят ли наши обломки
в корнях молчащих – позже – тебя?

Ах, этот призрак всего, что преходит,
раной сквозной через сердце проходит
и уползает, дымящийся, вновь.

Мы, проносящиеся быстротечно,
всё же и в этом потоке извечно
мы остаемся нуждою Богов.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXVI

О, как пронзителен птичий крик…
Нам ли постичь его первозданность,
если и дети, крича невозбранно
в миги игры и крича напрямик,

мимо кричат. И в проемы пространства
(крик полонящие птичий, как сны
нас полонят), в этот крик первозданства
клиньями визг свой вгоняют они.

Горе нам, где мы? Всё еще дикие
рыщем на воле, скрывая рычанье
краешком рваного смеха вмиг.

Бог песнословящий! выстрой же крики,
дабы они, пробудившись в журчанье,
вынесли с легкостью лиру и лик.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXV

Чу, вот и слышатся первые грабли;
вновь человеческий ритм в тишине
почвы ствердевшей; хоть руки озябли,
все же земля замирает к весне.

Вкус настающего, чуть горьковатый,
сладок тебе. Всё, что было давно,
кажется новым. Его никогда ты
не принимал. Тебя брало оно.

Даже дубовые зимние листья
к вечеру кажут коричневость мая.
Полнится знаками воздух лучистый.

Куст почернел. Но и пашня чернеет
кучей навозной, как вакса густая.
С каждой минутой земля молодеет.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXIV

О, эта радость творить из разрыхленной глины!
Первенцем быть и глядеть на опасность в упор.
Наперекор города воздвигать на трясине,
воду и масло в кувшины лить наперекор.

Боги, мы лишь в дерзновенных набросках их множим,
уничтожаемых тотчас ворчливой судьбой.
Боги, однако, бессмертны. И, значит, мы можем
слушать того, кто услышит наш голос сквозной

по истечении сроков. Из тысячелетий
движемся мы и несем в себе будущий плод,
дабы однажды возмездием стали нам дети.

Мы, в ежечасности риска дразнящие гибель!
И только безмолвная смерть, что взаймы нас дает,
ведает нас и свою бесконечную прибыль.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXIII

Обратись ко мне, подай мне знаки
только в неподатливейший час:
близкий, как молящий взгляд собаки,
но и отведенный всякий раз,

если ты схватить его намерен.
Отнятое так навек твое.
Мы вольны. Мы зря стучались в двери
всюду, где нам чудилось свое.

Ищем робко, путаются тропы,
слишком юн для старого наш опыт,
слишком стар к небывшему наш иск.

Но и это славим мы сквозь слезы,
ибо мы, ах, ветви суть и лозы,
ножницы и сладкий спелый риск.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXII

О, вопреки судьбе: божественный избыток,
пенящийся и в парках, и в садах, –
или мужами каменно, открыто
повисший у подъездов на домах!

Иль медью колокольного трезвона
пустые обличающий дела.
Или одна, в Карнаке, та колонна,
что вечный храм почти пережила.

Теперь всё это рушится поспешно,
и плоский желтый день слепит небрежно
прожекторами ночь, и глушит, и гнетет.

Но бред рассеется, и в воздухе незримо
извечным замыслом уже неразрушимым
восстанет всё. Ничто не пропадет.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. XXI

Сердце, воспой же сады, те, недоступные глазу,
как бы стеклянно повисшие, чисто и недостижимо.
Воду и розы из Исфагани или Шираза,
воспой их блаженно, восславь их, ни с чем не сравнимых.

Выкажи, сердце, как ты неразличимо срастаешься
с ними. Как смоквы их сами зреют тобой?
Как в их цветущих ветвях ты сокровенно общаешься
с ликами ветра, заблудшего между листвой.

Верь, что решение быть – не для лишений свершилось.
Шелковой нитью сквозною ты оказалось в ткани,
где несравненная вышивка ткет за узором узор.

Сколько картин! И с какой бы внутренне ты ни сплотилось
(будь это даже момент из жизни страданий),
чувствуй, что здесь налицо весь восхваленный ковер.

Перевод: Карен Свасьян

Райнер Мария Рильке — Сонеты к Орфею. Часть вторая. XX

Там, между звездами, как далеко; и всё же насколько
дальше нам здешний урок.
Этот ребенок, к примеру, вон тот, что бубнит без умолку,
о как безмерно далек!

Пяди жизни судьба отмеряет без нас, и поныне
прочно хранит их она;
сколько же пядей, подумай, от девочки робкой к мужчине,
если она влюблена.

Всё неохватно –, и круг никому не объять.
Рыба застыла на блюде, и странно: взгляд человечий
скован безмолвьем её.

Рыбы немые… так думали раньше. Как знать?
Может, когда-нибудь то, что было бы рыбьею речью,
вымолвим мы без нее?

Перевод: Карен Свасьян